Сон Юнга о смерти. Смерть, индийские представления о перерождении и судьба.

10 октября 2017 - Jiva
article423.jpg

Приведу, пожалуй, самый удивительный сон Юнга – его видение о смерти. «Мне казалось, что я был высоко в пространстве. Далеко внизу я увидел земной шар, купающийся в великолепном голубом свете... Мой взгляд был направлен в основном в сторону [Средиземного моря]. Я мог видеть и заснеженные Гималаи, но в том направлении было туманно и облачно... Я знал, что я вот-вот покину Землю. Потом мне показалось, что я повернулся на юг. Невдалеке я увидел огромную темную каменную глыбу. Она плавала в пространстве, и я сам плыл в пространстве.


Я видел похожие камни на побережье Бенгальского залива. Это были блоки бурого гранита, в некоторых еще были вырублены храмы. Мой камень был одним из таких темных гигантских блоков. Вход вел в маленькое помещение. Справа от входа, на каменной скамье в позе лотоса молча сидел смуглый индус. На нем было белое одеяние, и я знал, что он ждет меня. К этой комнате вели две ступени, а снаружи, слева, были ворота в храм. Бесчисленные крошечные ниши, в каждой горел маленький фитиль, окружали дверь кольцом яркого огня. Когда я приблизился к ступеням, которые вели ко входу в скалу, произошла странная вещь: у меня появилось чувство, что все трескается и рассыпается. Все, что было моей целью, желаниями, мыслями, вся фантасмагория земного существования распадалась и соскальзывала с меня — невероятно болезненный процесс.

Тем не менее, что-то осталось. Как будто я теперь нес с собой все, что я когда-либо пережил или сделал, все, что происходило вокруг меня. Я мог только сказать: это было со мной, и я был этим. Я состоял из всего этого, так сказать. Я состоял из моей собственной истории, и я почувствовал с великой уверенностью: это то, что я есть. «Я есмь сей узел того, что было, и того, что свершилось». Более не осталось ничего, чего бы я хотел или страстно желал. Я существовал в объективной форме. Я был тем, кем я был и жил. Сначала преобладало чувство, что меня больше нет, но внезапно это перестало иметь смысл. Все, казалось, прошло, а то, что осталось, было fait accompli. Больше не было никакого сожаления о том, что что-то ушло или было отнято у меня. Наоборот: у меня было все, чем я был, и это было всем. Что-то еще привлекло мое внимание: когда я приблизился к храму, я был уверен, что сейчас войду в освещенную комнату и встречу там людей, к которым в действительности принадлежу. И там я наконец пойму — в этом я тоже был уверен — звеном какой исторической цепочки являюсь я и моя жизнь.


Я узнаю, что было до меня, почему я возник, и где исток моей жизни. Пока я жил, моя жизнь часто казалась мне похожей на рассказ, в котором нет начала и конца... и многие вопросы оставались без ответа. Почему она приняла такое направление? Почему я принес с собой именно эти стремления? Что я сделал с ними? Что за этим последует? Я был уверен, что получу ответ на все эти вопросы, стоит мне войти в горный храм. Там я узнаю, почему все было именно так, а не иначе. Там я встречу тех, кто знает ответ на мой вопрос о том, что было прежде и что пребудет после. Пока я об этом думал, случилось нечто, что привлекло мое внимание. Снизу, со стороны Европы, плыл какой-то образ.

Это был мой доктор, доктор Х., окруженный золотой цепью или золотым лавровым венком, он входит в свою первоначальную форму. По-видимому, я также был в своей первоначальной форме, хотя это было что-то, чего я не видел, а принимал как должное. Когда он остановился передо мной, мы стали молча обмениваться мыслями. Доктор Х. был послан, чтобы сказать мне, что был выражен протест против моего ухода. Я не имел никакого права прокидать Землю и должен вернуться.»

В момент, когда Юнг это услышал, видение оборвалось. Любопытно, что в тот день, когда он встал с постели, доктор Х. слег и больше уже никогда никого не лечил. Доктор появился во сне в своей первоначальной форме, лишенный всей земной мишуры, как указание на то, что он скоро умрет. На языке сновидения, доктор Х. все-таки вошел в храм в скале, чтобы получить ответы на фундаментальные вопросы, которые соткали основу его жизни и его личности.
Сила сна Юнга не только в описании процесса смерти, но и в том, что остается неизвестным. Сон можно рассматривать как важную духовную встречу. Не умирая фактически, Юнг достиг последнего предела жизни и остановился, завороженный присутствием смерти и ее тайной.

Важно, что сон по большей части обращается к индийской образности, и особенно к образу индийского йога, сидящего в позе лотоса возле храма, в ожидании Юнга. Индус одет в белое, а в Индии это цвет траура, в конце концов, это исследование смерти. Мы найдем подтверждения этой темы, если расширим персональные ассоциации Юнга с этими образами. Вырубленный в скале храм напомнил ему храм в Канди, где хранится зуб Будды. Зубы — это самая твердая часть тела — их очень сложно вырвать или разрушить, и зачастую они сохраняются после смерти тела. Поэтому храм относит нас к чему-то древнему и священному в человеке, что продолжает существовать после того, как тело умирает. Гранит храма — это еще один символ чего-то древнего и нерушимого. Прошлое, которое он хранит, не рассыпается в прах, а продолжает существовать, как карма, которую пронесли через преграду смерти. Она живет и пронизывает все жизни. Если мы будем понимать сон как утверждение представлений о перерождении и карме, тогда чувство Юнга, что все соскальзывает с него, может означать разоблачение его поверхностной личности. Несмотря на чувство, что у него забрали его личность, Юнг заключает: нечто истинное осталось — может быть, то, что передает кармический отпечаток от одной жизни к другой? «Как будто я теперь нес с собой все, что когда-либо пережил или сделал, все, что происходило вокруг меня... Я состоял из моей собственной истории, и я почувствовал с великой уверенностью: это то, что я есть».
Осознание собственной истории, очевидно, подразумевает нечто, лежащее далеко за пределами его настоящей жизни, поскольку эта жизнь уже сброшена. Возможно, то, что осталось с ним, представляет суть всех его прошлых жизней: концентрированный исторический опыт всего, что он собрал, проходя цепь перерождений, и в том числе в этой жизни. Каждый масляный светильник из тех, что окружают двери храма, — это прожитая жизнь, и все длиннее становится гирлянда у алтаря смерти и перерождения.

Когда Юнг приближается к храму, он точно знает, что если он войдет в освещенную комнату, он встретит людей, к которым в действительности принадлежит. Это весьма интригующее утверждение. Ключ к сновидению лежит в понимании того, кем могут быть эти люди. Он также был уверен, что они наконец разгадают загадку его существования: «Что было до меня, почему я пришел в эту жизнь, зачем я был создан, где исток моей жизни». Юнг чувствует, что люди в храме откроют ему тайну. В освещенной пещере он мог встретить, нет, не людей, а «воплощенные образы его предыдущих жизней, которые выглядят как разные люди, странно знакомые, „групповая душа“, воссоединившаяся в поисках смысла жизни» [13]. Каждый «человек» в этой пещере был воплощением жизни, прожитой раньше, чем жизнь, известная под именем Карл Густав Юнг. В пещере собрался конклав его коллективного прошлого, где он наконец встретил бы людей, которые были Юнгом в предыдущих жизнях — то, что индусы называют Сутра-атман, отдельные цветы, связанные в гирлянду жизней. Теперь понятно, почему Юнг чувствовал странную близость, чувство принадлежности к ним. В прошлом общий поиск вдохновил этих людей отправить на Землю посланника, чтобы найти ответы на вопросы, которые были для них непонятны.


То, что эти «люди» представляли предыдущие жизни Юнга, нам подсказывают и другие сны, мысли, впечатления и ассоциации Юнга. Он описывает более ранний сон: «Я был на собрании выдающихся душ прошлых столетий; чувство было подобно тому, которое я позже испытал к «прославленным предкам» в черном горном храме из моего видения 1944 года. Беседа велась на латыни. Господин в длинном завитом парике обратился ко мне и задал трудный вопрос, суть которого я не смог вспомнить после того, как проснулся. Я понял его, но недостаточно владел языком, чтобы ответить ему на латыни. Меня это так глубоко унизило, что эмоция пробудила меня.» То, что Юнг сам соотносит этот сон с более поздним видением 1944 года о пещерном храме, позволяет нам объединить символические образы этого сна с образами предыдущего. Собрание выдающихся душ можно приравнять к конклаву людей в храме, высеченном в скале. Дальше он поясняет, что эти предки были его духовными праотцами.

Можем ли мы тогда сказать, что образы предков означают не только биологическое родство по крови, но и прошлые жизни, откуда он произошел и куда он возвращается, как блудный сын в видении о храме? Собравшиеся с надеждой ожидали его прибытия, поскольку он сможет рассказать им, как он прожил свою жизнь. Юнг далее поясняет, что вопрос в последнем сне был задан в надежде, что они (его духовные праотцы) узнают то, чего не смогли узнать за время, отпущенное им на Земле. Позже, когда он написал Septem Sermones ad Mortuos («Семь проповедей к мертвым»), именно мертвый обращался к нему с главнейшими вопросами. Вопреки традиционному представлению о том, что мертвые обладают высшей мудростью и знанием, мы видим, что мертвые в большинстве вопросов вынуждены полагаться на живых. Согласно Юнгу, души мертвых, похоже, знают только то, что они знали в момент смерти, и ничего более. Поэтому они ожидают получить ответы от тех, кто недавно покинул ряды живущих.

Я могу привести только еще один сон, которому Юнг придавал особую важность. За два месяца до смерти его шестидесятилетняя ученица увидела сон, который Юнг записал: «Она вошла в потусторонний мир. Там шел урок, и многие ее покойные подруги сидели на передней скамье. Преобладала атмосфера общего ожидания. Она осмотрелась в поисках учителя или лектора, но никого не нашла. Тогда стало ясно, что она сама была лектором, потому что сразу после смерти люди должны представить отчет обо всем опыте их жизни. Мертвых чрезвычайно интересовали жизненные впечатления, которые недавно умершие приносили с собой, словно поступки и события в земной жизни, в пространстве и времени, были решающими.»

Собравшиеся в пещере (сущности предыдущих жизней) ждали возвращения Юнга, чтобы узнать от него то, что им самим не довелось во время пребывания на Земле, и в этом сне мертвые также нетерпеливо надеялись услышать и впитать живые впечатления, собранные только что умершим. Иными словами, конклав, стремясь обладать законченным опытом, пошлет на землю своего представителя, и он воплотит в себе тайны, которые не дают покоя групповой душе.
Интересно, что Юнг ощущал непрерывность жизней как процесс эволюции, где невыполненные задачи одной жизни становятся загадками и проблемами, которые снова встанут перед ним в следующей жизни, и так, пока он не решит их все. Как сказал Юнг, «идея перерождения неотделима от идеи кармы... но если карма остается незавершенной, то душа вновь попадает во власть желаний и еще раз возвращается к жизни, возможно, даже не понимая, что нечто требует завершения». Каждая жизнь тогда становится исследованием, поиском понимания какой-то грани вопросов, оставшихся без ответа в предыдущих жизнях. Поэтому Юнг рассматривает карму и перерождение как «движение к знанию», и это становится объяснением этой жизни и причиной для следующей. Смерть, утверждает он, задает нам прямой вопрос, и мы обязаны на него ответить.

Предполагается, что, рождаясь вновь, мы сами выбираем наши обстоятельства, они не сваливаются на нас. Чего мы сильнее всего желаем — тем мы и становимся. «Брихад-Аранаяка» Упанишад утверждает: вы таковы, каково ваше глубокое, сильное желание. Каково ваше желание, такими вы и будете. Греческая концепция души, описанная Платоном , утверждает, что, прежде чем родиться, души умершего собираются вместе, чтобы выбрать жребий, долю судьбы, участь, которая отличала каждую душу в прошлых жизнях. Не бог и не судья предназначают им участь, они свободны выбрать любой доступный им жребий. На основании греческой концепции судьбы в своей книге «Код души» Джеймс Хиллман, в настоящее время ведущий юнгианский аналитик, утверждает, что каждый из нас, перед тем как родиться, получает в придачу собственного демона, и этот демон избирает модель, которая впоследствии проживается в каждой отдельной жизни. Хиллман понимает эту модель как образ, который охватывает всю жизнь. Этот образ, как жребий Платона, мы интуитивно ощущаем как самый привлекательный: «Это то, что я хочу, и это мое законное наследство». Этот врожденный образ, несущий в себе намерение сродни посланцу у Юнга. Демон ведет нас к рождению, однако, когда мы прибываем на место, мы забываем этот образ и уверены, что пришли в этот мир с пустыми руками. Но демон все помнит. Он постоянно подталкивает человека к выбору, который отвечает его первоначальному замыслу.

Хиллман убедительно доказывает на примере биографий многих знаменитых людей, как их жизни следовали невидимым указаниям, будь то неизвестное видение или «зовущий» идеал. Раньше или позже этот «зов» невольно направлял их по особому пути. Для некоторых это был «знаковый момент в детстве, когда влечение, пришедшее из ниоткуда, восхищение, особый поворот событий становились благой вестью: это то, что ты должен сделать, это то, что ты должен получить, это то, кто ты есть». Образ требует воплощения, он был с нами еще до нашего рождения как проект, заложенный в семени.

М. Тандан «Сновидения и потустороннее».
Иллюстрации Franz Sedlacek.
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!